Гипербола

О гиперболе в риторике, геометрии и культуре

Георгий Хазагеров
Доктор филологических наук
Сегодня каждый школьник знает, что гипербола – это преувеличение. Две тысячи лет назад александрийский грамматик Трифон считал ее тропом, т.е. рассматривал в том же ряду, что и метафору, и дал ей такое определение: «гипербола есть выражение, нарушающее действительность ради преувеличения или преуменьшения». Спустя примерно девять веков Хировоск, уже христианский автор, определил гиперболу как речь, преступающую действительность ради преувеличения. В двадцать первом веке гиперболу связывают с чрезмерностью, рассматривая иногда как троп, т.е. слово в переносном значении, иногда как «прием» (удобный лейбл!). Но так или иначе все говорят об одном, и ничего интересного за этим, на первый взгляд, не маячит. Сказал: «Мы не виделись два года», - это не гипербола. А сказал: «Мы не виделись вечность», - и это гипербола.

Интересные обстоятельства начинают обнаруживаться, если обратить внимание на этимологию гиперболы и классические примеры гипербол. Этимологически «гипербола» ассоциируется с каким-то переходом, проходом, быть может, перебрасыванием. В этой этимологии, как и в ранних примерах гиперболы в разных языках мира заключено представление о некоем эталонном пределе, через который переходит гипербола.
Для Аристотеля гиперболой является сравнение «красотой с Афродитою спорит». Афродита – эталон красоты, его нельзя достичь. С ним не поспоришь. Невозможно также бежать быстрее Ахилла. А у нас нельзя быть мрачнее тучи или белее снега. Современная гендерно некорректная гипербола «страшнее атомной войны» указывает на предел красоты, обратный Афродите. Но не все гиперболы указывают на некий культурный эталон (максимум или минимум). В нашем школьном образовании гиперболы иллюстрируются обычно примерами из Гоголя и Маяковского, которые как раз на такой общеизвестный эталон чаще всего не указывают. Рот с арку генерального штаба (Гоголь) не является эталоном даже для жителя Петербурга. И все же свойство указывать на эталон у гиперболы есть, и она делит только с одним тропом, о чем речь пойдет в другом эссе.

Деметрий, живший, по-видимому, в первом веке новой эры, говорит, что есть три вида гиперболы, но все три вида иллюстрируются у него примерами, указывающими на эталон.

«Сама гипербола может быть трех видов: или это гипербола по схожести (например, в выражении «быстротою ветру подобны»), или гипербола по превосходству («снега белее»), или гипербола по невероятности изображаемого («головою в небо уходит»)».
Немного спекуляций
Кривую второго порядка, называемую гиперболой, описывают трояко: как коническое сечение, как геометрическое место точек и – формулой. Забегая вперед, скажем, что и другие кривые второго порядка имеют риторических двойников: парабола, эллипс (в лингвистике «эллипсис») и окружность (мало известная циркумлокуция). Все это вдохновляет нас на поиски сближений между «фигурами» в двух смыслах этого слова. Попробуем найти их.

Конические сечения. Те же греки, что занимались риторикой, имели обыкновение делать конические сечения – проводить плоскость через конус. Но с этих благословенных времен, со времен Аполлония Пергского (третий век до новой эры), этим никто специально не занимался до самого Рене Декарта, того, что сидя в печке, сформулировал свое cogito и предложил систему координат. В школьном учебнике по аналитической геометрии, по которому учился мой дед, гипербола описана твердой рукой. Алгебраизация геометрии состоялась, и российский школьник должен был это принять к сведению. Учебник, впрочем, написан для восьмого, выпускного, класса реальных училищ.

В быту мы называем конусом лишь половинку конуса, а вообще-то он есть тело вращения прямой и состоит из двух рюмочек без ножек, растущих из одной точки вверх и вниз. Читатель, сохранивший в памяти стеклянные конусы, из которых наливали соки в советских магазинах, может вообразить себе, что под этим конусом расположено его зеркальное отражение в идеальном советском прилавке. Гиперболе соответствует то сечение, которое проходит через обе полости конуса (рюмочки). На плоскости сечения у нас останутся две кривые: одна, устремляющая свои ветви вверх, другая вниз (под прилавок). Обе они незамкнуты, их можно продолжать до бесконечности, за пределы магазина. Это ветви гиперболы.

Чем это похоже на риторическую гиперболу? Во-первых, своей устремленностью в бесконечность. Во-вторых, тем, что гиперболой в риторике на самом деле называются две вещи – преувеличение и преуменьшение. «Подожди секундочку» (ветви уходят вниз) – это преуменьшение (его еще называют мейозис). «Я ждал тебя тысячу лет» (ветви уходят вверх) – это собственно преувеличение (прямая гипербола). А где же указание на предел? Терпение.

Перейдем теперь на плоскость, нарисуем график гиперболы (в подробности формулы входить не будем), и обнаружим искомый предел. Таким пределом являются асимптоты гиперболы, то есть те прямые, между которыми лежат ее ветви, с ними не пересекаясь, те прямые, к которым, да простят меня строгие математики, гипербола льнет. Это там находятся Ахилл, Афродита, Геракл. Риторическая гипербола стремится пересечь их, она даже их пересекает, нарушая все формулы приличия и формулу гиперболы. Но – шутки шутками – а для понимания того, как работает гипербола в культуре, аналогия с асимптотами геометрической гиперболы важна.

Запомним важную вещь: гипербола ничего не доказывает, но она указывает, и это указание может оказаться мощным средством языкового воздействия. Оставим (пока речь не идет о параболе) спекуляции вокруг определения гиперболы как геометрического места точек и перейдем к свежему, даже животрепещущему примеру.
Truthful Hyperbole
Дональд Трамп еще до того, как стал президентом, писал в своей книге о «правдивой гиперболе». Многие справедливо назвали это сочетание слов оксюмороном. Но когда Трамп начал во всю пользоваться своей «правдивой гиперболой», критики стали обнаруживать ее успешность и даже как бы неуязвимость для критики. Здесь вспомнили и Аристотеля, предостерегавшего против необдуманного использования гиперболы, и Цицерона, делавшего то же, и Квинтилиана, упоминавшего в связи с гиперболой плохой вкус и говорившего о «какозелии», т.е. о плохом употребление фигуры. Один автор заговорил о постмодернизме и даже о влиянии на такую гиперболу Фридриха Ницше. При этом – и с этим никак нельзя согласиться – стали писать, что, хотя в теории Цицерон был против гипербол, на практике он снискал себе славу едва ли не благодаря гиперболам. Вот так и Трамп…

Попробуем вдуматься в оксюморон «правдивая гипербола». Обычно в оксюмороне одно слово употребляется в прямом значении, другое – нет. «Живой труп» (оксюморон) жив в прямом значении, а труп он – в переносном. В нашем оксюмороне «гипербола» употреблена в прямом значении. Попробуем понять, каковы основания для употребления слова «правдивая».

Когда мы говорим: «Он умнейший человек», подразумеваем ли мы превосходную степень (лингвисты называют ее суперлатив)? Мы действительно считаем, что наш знакомый самый умный из людей? Очевидно, нет. Лингвисты называют наш случай элативом, и он вообще-то допустим, потому что мы прекрасно осознаем его условность. Но ведь мы осознаем и условность гиперболы: мы же не собираемся внушить, что ждать нас придется всего одну секунду. Так, может быть, всякая гипербола правдива?

Мы понимаем гиперболу в рекламе. Мы понимаем, что «Баунти» это только в условном смысле райское наслаждение, а «Мауксион» не есть радость жизни. Правдивы ли эти гиперболы? Ясно, что они не лежат на оси «истина – ложь», они лежат на какой-то другой оси, где властвуют эмоции, а не логика. Это ось вкусов, ценностей. Для политического деятеля это не ось «правды», а ось «справедливости». Гипербола ведь только указывает на направление, на искомую ценность, количественно и фактически она пуста, это только значок.

Однако в случае популистской риторики важно бывает озвучить то, что у трезвого (политкорректного) на уме. Это дает политику очки: он говорит то, что хотят услышать. Очки делают гиперболу «правдивой», т.е. желанной и эффективной. В эпоху массового общества «правдивость» гипербол возрастает, так как возрастает количество людей, равнодушных к фактам и логике, живущих в виртуальном мире и поглощающих попкорн за просматриванием сериалов. Вспоминается Ортега-и-Гассет.

Вот только Цицерон – это другой случай. Он использовал гиперболу, в том числе классическую, чтобы расцветить логическую аргументацию пафосной. В целом же он, любим ли мы его как консула или нет, немало сделал для развития языка и стиля. И это не грозит популистам массового общества.

А вот, кстати, оксюморон самого Цицерона: cum tacent, clamant (их молчание – крик). Сенаторы молчали, когда он открыто призывал присутствующего в сенате Катилину уйти в изгнанье, молчал и Катилина. Логика Цицерона может быть истолкована в терминах русской пословицы: молчание – знак согласия. Только пословица выглядит не так сурово.
Гипербола и метафора. Ирония и гипербола
Тропы сами по себе не служат доказательством, аргументом, но они активно используются в доказательной речи. Метафора, например, плодотворно используется в научной речи. Но что делает метафора?

Подробнее мы поговорим об этом в связи с темой параболы, а сейчас подчеркнем то, что знают все. Метафора привлекает какой-то образ для сравнения, и этим расширяет горизонты мысли. Она может увести в сторону, но может натолкнуть на продуктивную модель, чем и известна научная метафора. Когда лингвист говорит о синтаксической валентности, он не для красного словца заимствует это слово из химии. Для него это метафора, которая работает. Насколько похож атом в планетарной модели Нильса Бора на планеты солнечной системы? Имеют ли орбиты планет удивительные свойства орбит электронов? По сути это всего лишь метафора, но плодотворная.

А гипербола? Гипербола только указывает направление, в каком ведется преувеличение или преуменьшение. Она не открывает никаких горизонтов. Это – раз уж мы позволяем себе математические спекуляции – только коэффициент, скаляр при векторе, а не сумма векторов, как метафора.

Гипербола больше связана с нашими чувствами, чем с объективным миром, она показывает наше отношение к объекту, а не изображает сам объект. И в этом она похожа на другое изобразительное средство – иронию. Есть много видов иронии. О них мы, надеюсь, еще поговорим. Но ирония невозможна без иронизирующего, а гипербола без гиперболизирующего.

Когнитивная наука уделяет огромное внимание метафоре. Считается, что метафора способна повлиять на ход наших мыслей и служит нашим «социальным гидом» (social guide). Я считаю эти взгляды несколько преувеличенными (гипербола!) и робко пытаюсь полемизировать с господствующей точкой зрения, внося в нее важные, уже с моей точки зрения, уточнения. Но в целом понятно, почему именно метафора с ее креативными возможностями, а не гипербола с ее устремленностью в бесконечность заслужила столько внимания. Следует, однако, заметить, что как средство манипуляции сознанием метафора сегодня уступает место метонимии (о метонимии речь впереди), и вот, как выясняется, неплохо с этой задачей справляется и гипербола.
Лихновное
Лихновное, или лихоречие – первые названия гиперболы на славянском языке (1073 год). Так передал греческую этимологию переводчик греческого трактата Иоанн.
«Лихновное есть речь, лишившая истины ради преувеличения». Пример – «бежит, как ветер».

В школе, где я учился, говорили о двух противоположных тропах: гиперболе (преувеличении) и литоте (преуменьшении). Возможно, так же учили и вас. Это пример терминологической путаницы. Преуменьшение, если вообще есть смысл отличать его от гиперболы (одна смотрит вверх, другая вниз), называется в риторике мейозисом, или обратной гиперболой. А вот литота – это совсем другое явление, и противостоит она не гиперболе, а астеизму. Но об этом мы поговорим в связи с иронией.
*Иллюстрация:"Perspectival study of the Adoration of the Magi" художника Leonardo Da Vinci/ Источник: https://elementsunearthed.com/tag/iron-gall-ink/