Парабола

О параболе, парадигме и геометрической спекуляции

Георгий Хазагеров
Доктор филологических наук
Сначала немного путаницы.

Аристотель в своей риторике говорит о двух видах примера: один он называет параболой, другой – парадигмой. Парадигма – это рассказ о том, что действительно случилось, а парабола – рассказ вымышленный, скажем, басня.

Парабола по-русски уже в одиннадцатом веке называлась притчей, а сегодня термин «парабола» употребляют редко и главным образом в литературоведении, где любят порассуждать о том, что парабола – это не совсем притча, а притча не совсем парабола. В сущности, парабола или притча – это попросту развернутая метафора. Отсюда и определение возрастом в две тысячи лет: «Парабола есть речь, с живостью представляющая предмет через сравнение с подобной вещью» (Трифон).

Скажем, притча о слепце и хромце – это метафора о душе и теле. Душа сама согрешить не может, так как у нее нет плоти. Точно так же хромец не может украсть виноград, из-за его, как сказали бы сегодня, недостаточной мобильности. Тело само по себе согрешить тоже не может, потому что не видит вожделения, как слепец. Но в притче они сговорились: хромец сел на слепца и указывал ему дорогу. Так состоится греховный сговор души и тела. Это парабола, а парадигмы на эту тему каждый может найти сам из собственной жизни.

С парадигмой, впрочем, все непросто. В Изборнике 1073 года она передается словом «прилог» (он же «солог»). Но определение и пример обескураживают: «слово, содержащее очевидность указания: подражай муравью, о ленивый!» Указание на пример? Есть еще слово «приклад», похожее на польское «пример», но термин толкуется как слово, имеющее скрытый смысл. Иллюстрация приклада: «От ядущего исходит ядомое». Следует пояснение: «Симеон убил льва и нашед в его пасти пчелиные соты». Загадка? Другой пример приклада – обыкновенная метафора-перифраз, когда рыболова называют «жнец вод».

Мне кажется, за этой древнерусской путаницей стоит то обстоятельство, что наши проповедники любили притчу и пользовались ею с блеском, а приводить в проповедях примеры стало популярным много, много позже, да и сегодня многим людям русской культуры режет ухо обилие житейских примеров в протестантских проповедях. Что же касается литературы светской, то теория литературы никогда не интересовалась примерами – не ее предмет. Современная теория аргументации неоднозначно толкует роль примера, различая собственно примеры, иллюстрации и образцы. Ну, а само слово «парадигма» имеет сегодня совершенно другое значение (или так только кажется?).

А теперь – ясность.

Вернемся к Аристотелю. Его подход намечает две словесных стратегии, которые соперничают и в благородном деле познания, и в не слишком почтенном деле манипулирования. Парабола, с ее метафорической природой, – идеальный инструмент для всякого рода объяснений и моделирования ситуаций. Скажем, мы можем пользоваться развернутой метафорой, похожей на притчу о слепце и хромце, объясняя природу языкового мышления, основанную на содружестве селекции и комбинации. Селекция сама по себе («хромец») позволяет выбрать нужное слово, но не позволяет вставить его в развернутую цепочку. Комбинация сама по себе («слепец») позволяет развертывать синтаксические структуры, но не наполняет их смыслом без лексической селекции.

Кстати, мысль о селекции и комбинации принадлежит Роману Якобсону, который в этом ключе рассматривал метафору (селекция) и метонимию (комбинация), что уже очень похоже на параболу и парадигму.

Но парабола, с ее метафорической природой, – это идеальный инструмент для манипулирования, так как навязывает ложные аналогии, модели, затемняющие, а не разъясняющие природу какого-либо явления. Развернем, к примеру, метафору «пауки капитализма». Рабочий человек попадает в сети работодателя (паутину), вырваться из них он уже не может, и капиталист высасывает из него все жизненные соки. Конечно, эту аналогию легко демонтировать: рабочий создает полезные обществу товары, а, если бы он не работал (не попал в паутину), то превратился бы в паразита (муху), работодатель же не кровь пьет, а создает новые рабочие места (паутины?), и, кроме того, не совсем понятно, где в паучьей аналогии менеджмент, HR, IT, PR и потребители товаров.

Парадигма имеет ту же природу, что и метонимия. Обычно это какой-то характерный пример, репрезентирующий всю ситуацию. Например, объясняя, как манипулируют с помощью развернутой метафоры, я привел конкретную метафору, т.е. использовал парадигму, пример в современном смысле слова. Парадигмы необходимы при объяснении сложных вещей. Они не дают общей картины, но зато вводят в курс дела.

Однако с помощью парадигмы можно и манипулировать. Если вам скажут, что типичный русский – это горький пьяница, и в качестве примера укажут на некоего Витю Петрова, действительно не склонного к трезвому образу жизни, это будет использование парадигмы. Конечно, вы вправе потребовать статистику, но, если о несчастном Петрове пройдет сюжет, и миллионы людей его посмотрят, вы вполне можете поверить в типичность примера и без статистики. А если речь пойдет о вещах, которые вы своими глазами не видели, скажем, о типичном жилье жителя Претории, манипулирование с помощью парадигмы может оказаться очень эффективным. И вы легко поверите, что типичное жилье там – лачуга или, напротив, роскошный дворец, смотря что вам захотят показать.

С визуализацией культуры роль парадигмы возрастает, и она все успешнее соперничает с параболой, особенно в манипулировании.
Антаподозис параболы
Как и в случае с гиперболой, мы будем сопоставлять геометрическую и риторическую фигуры. Но на этот раз наша спекуляция будет полнокровней, только проявится это не сразу.

Этимология греческого слова «парабола» в математических источниках чаще всего толкуется как «приложение», в гуманитарных это же слово принято переводить как «сравнение», а иногда «брошенное рядом». Мы, впрочем, помним по прошлому эссе, что гипер-бола есть пере-брасывание, так что пара-бола – это в самом деле что-то брошенное возле. Что же брошено?

Притчу можно трактовать – и так ее действительно иногда трактуют, – как две ветви параболы, два плана рассказа: переносный и прямой. Вот и две ветви, брошенные рядом. Мы вернемся к ветвям, но сначала зайдем совсем с другой стороны.

Как и все кривые второго порядка, парабола была сначала определена как коническое сечение. Почтим Аполлония Пергского, коль скоро мы говорили о другом греке – Аристотеле Стагирите. Затем парабола получила определение как геометрическое место точек.

Парабола – это геометрическое место точек, расположенных на равном расстоянии от прямой, называемой директрисой параболы, и точки, именуемой фокусом параболы. Представьте себе уходящую вверх параболу, а под ней прямую. Между ветвями расположен фокус. Каждая точка этой рогатой кривой на правом и левом роге оказывается одинаково удаленной от нашей прямой и от фокуса. Как вы понимаете, точки на правой ветке уходят в бесконечность, расстояния при этом от каждой точки этой ветки и до прямой, и до фокуса возрастают, но они всегда остаются равными между собой. Когда же мы возьмем самую нижнюю точку параболы, мы снова увидим, что расстояние от нее до фокуса равно расстоянию от нее же до прямой. Точно так же будет и с левой веткой, только там точки на прямой будут уходить влево, а не вправо. Так что математики нас не обманули. Я пишу об этом так подробно и, может быть, слегка по-детски для тех филологов, которые над этим никогда раньше не задумывались.

Зачем же нам в нашей интерпретации потребовались фокус и директриса?

Возьмем известную параболу из «Войны и мира» о «дубине народной войны». Фокус – главная мысль, то, на чем в самом деле фокусирует наше внимание Толстой: война не игра по правилам, когда речь идет о жизни и смерти народа. А директриса – это та прямая, на которой развертывается переносный план: двое начинают фехтовать, а потом, поняв, что теперь не до шуток, один из них хватает дубину. Фокус – мысль, директриса – сюжет. Между ними постоянно соблюдается некое равновесие.

Заглянем в «Изборник», куда уже заглядывали сегодня. Там парабола («притча» в русском переводе) иллюстрируется рассказом о блудном сыне. Фокус – центральная мысль о раскаянии, директриса – история блудного сына. Наша геометрическая спекуляция полезна в том смысле, что как бы далеко мы ни вели прямую нашего повествования, а ведь бывают целые романы-притчи, мы всегда должны сохранять от каждой точки повествования одно и то же расстояние до мысли-фокуса и до вымышленных событий. Нехорошо, когда один сюжетный поворот удачно ложится на основную мысль, а второй отдален от нее и интерпретировать его нужным образом можно только с большой натяжкой.

За этим и потребовалось нам геометрическое место точек. Привлекаемый сюжет лучше представить себе в виде линии, потому что в нем есть длительность, последовательность событий. Центральную мысль лучше вообразить в виде точки. А вот текст – это сама парабола. Пока наша спекуляция не касалась ветвей, но сейчас коснется.

Возможны два случая: обычная парабола и так называемый антаподозис (древний термин – «воздание»). Именно антаподозис с его симметрией двух планов наиболее полным образом ложится на аналогию с геометрической параболой. Только нам придется различать теперь содержание текста и его форму. То, что мы говорили о директрисе и фокусе, относится к плану содержания. «Ветви» же относятся к форме, к словам самого текста. И вот тут-то мы увидим, что в притче может быть и одна ветвь и две.

В обычной риторической параболе не прослеживается, как каждому элементу рассказа соответствует какой-то поворот мысли. Например, в басне, которая есть сплошная парабола, прямой и переносный смысл встречаются только в морали, и нет постоянной отсылки от каждой детали к прямому смыслу: овчарня – это то-то, волк – это то-то и т.п. В анатаподозисе же каждый элемент рассказа получает свой комментарий, соответственно, в тексте параболы обильно и равновесно представлен первый и второй план, как в притче о сеятеле. Один раз семя упало на каменистую почву, и это определенным образом трактуется, другой раз – его задушили тернии, и это тоже трактуется. В «дубине народной войны» дан не совсем последовательный антаподозис. Совсем последовательный антаподозис встречается сегодня главным образом в психотерапии. Литература его чуждается – дурной тон.

«Лодка села на мель и не может двинуться дальше. Мы снимем ее с мели, и она поплывет самостоятельно. Лодка – эта ваша психика. Мель – это навязчивости, которые мешают вашему движению вперед. Снятие с мели – это наш лекарственный курс. Но вы не будете вечно сидеть на лекарстве – лодка будет плыть дальше свободно (без навязчивостей) и самостоятельно (без помощи лекарств)».
Фокус здесь – концепция исцеления. Директриса – аналогия с лодкой. Левая ветвь – то в тексте, где представлена лодка (начало антаподозиса), правая – те слова, которые во второй части антаподозиса характеризуют тему здоровья: лекарственный курс, навязчивости и т.п. Иными словами, директриса и фокус относятся к плану содержания высказывания, а сама кривая – к плану выражения.

Замысловато? Но этим набранным курсивом комментарием я дал тот самый антаподозис к приведенному выше тексту, да и вся наша спекуляция – один большой антаподозис. А вообще ничего замысловатого: у притчи есть содержание и форма, содержание удобного описывается через отношение с фокусом и директрисой, а форма через две ветви. Идеально это подходит для антаподозиса, а вот в басне все так, но одна ветвь не прочерчивается. Мораль же басни – вершина параболы. А наша мораль – геометрические интерпретации в риторике работают и позволяют выявить любопытные нюансы.
Парадигмальность
Слово «парадигма» этимологически связано с указыванием, это некий «указанный образец». Такое понимание объединяет понятие парадигмы в грамматике (таблицы склонений, спряжений), в науке (система взглядов, подходов) и в риторике (указание на какой-то случай). Слово «парадигмальный», как, впрочем, и сам концепт парадигмальности, активно стало использоваться недавно. Под парадигмальным понимают нечто типичное, образцовое, репрезентативное.

Относительно не так давно Эвелина Рош удивила научное сообщество, сообщив о прототипах (парадигмальное явление). Например, класс птиц, с ее точки зрения, представлен в нашем сознании воробьем и малиновкой, откуда следует, что воробей больше птица, чем другие представители класса птиц («курица – не птица»). Воробей и малиновка – прототипы птицы. Следовательно, как нам объясняют, у нас в голове нет никаких «Аристотелевых таблиц», т.е. родовидовых отношений: ученые – это типа Эйнштейн, жидкость – типа вода. Действительно, такой взгляд противоречит Аристотелевой логике, что, собственно, всех и обрадовало.

Почему обрадовало? Ругать Аристотеля было модно в естественных науках по весьма понятным причинам: Аристотель не располагал научными данными Нового времени и думал, например, что вода в трубке поднимается из-за того, что природа не терпит пустоты. Гуманитариям тоже хочется показать свою независимость от Аристотеля, хотя никакая лавина новых данных не обрушивалась на них сквозь телескопы и микроскопы. Правда, отыскали примитивные языки, и именно их классификаторы вдохновили на мысль о прототипах. Радость от того, что мы нелогичны, всегда было драйвом для филолога. С концепцией прототипов можно поспорить, что я и попытаюсь сделать, когда буду говорить о метонимии. А сейчас посмотрим на другие проявления парадигмальности.

Любовь к парадигмальности проявилась в лингвистике и в понятиях «прецедентный текст», «прецедентное высказывание». Текст, который у всех на слуху – прецедентный, то бишь парадигмальный. Можно зайти и с другой стороны: что такое бренд, если не парадигмальное явление? Мем, особенно в киберпространстве, давно занял очередь на парадигмальность. Парадигмальность завоевывает наш ум.
Парадигма идет в ногу со временем (куда?), парабола же, явление более интеллектуальное, явно отстает.
*Иллюстрация: https://www.chemistryworld.com